Рабочая группа «Метафизический смысл познания в философии Гегеля. Знание – сила освобождающая или порабощающая?»
XREFF.RU


Рабочая группа «Метафизический смысл познания в философии Гегеля. Знание – сила освобождающая или порабощающая?»



Если Вам понравился сайт нажмите на кнопку выше
Рабочая группа «Метафизический смысл познания в философии Гегеля. Знание – сила освобождающая или порабощающая?»

Рабочая группа «Метафизический смысл познания в философии Гегеля. Знание – сила освобождающая или порабощающая?»

Рабочая группа

«Метафизический смысл познания в философии Гегеля.

Знание – сила освобождающая или порабощающая?»


  1. История вопроса:

http://www.iph.ras.ru/elib/0726.html

  1. Теория, аргументы за и против

§ 246 То, что теперь называют физикой, называлось раньше философией природы, и есть как раз теоретическое, а именно мыслительное рассмотрение природы. Оно, с одной стороны, не исходит из определений, внешних природе, каковыми являются вышеуказанные цели, а, с другой стремится к познанию природного всеобщего, определенного одновременно в себе, - сил, законов, родов, - содержание которых, далее, не есть голый агрегат, а должно быть приведено к порядкам, классам, приведено в организованное целое.

Так как философия природы представляет собой постигающее в понятиях рассмотрение природы, то она имеет своим предметом то же всеобщее, но взятое для себя, и рассматривает это последнее в его собственной, имманентной необходимости - согласно самоопределению понятия.

Примечание. Об отношении философии к эмпирическим наукам мы уже говорили в общем введении 18. Философия не только должна согласоваться с опытным познанием природы, но само возникновение и развитие философской науки имеет своей предпосылкой и условием эмпирическую физику. Но одно - ход возникновения и подготовительные работы какой-нибудь науки и другое сама эта наука. В последней эти предварительные стадии не могут уже играть роль основания, им должна быть здесь необходимость понятия. Мы уже упомянули раньше что в ходе философского обоснования предмет должен быть дан не только со стороны его понятийного определения но и со стороны того эмпирического явления, которое соответствует данному определению, должно быть доказано, что это эмпирическое явление действительно соответствует данному определению. По отношению к необходимости содержания это, однако, не означает ссылки на опыт. Еще менее допустима ссылка на то, что получило название созерцания и что обычно является не чем иным, как способом действия представления и фантазии (а также и сумасбродства) по аналогиям, которые могут быть то более случайными, то более значительными, но выражают в предметах лишь внешние определения и схемы (§ 231, примечание)

Прибавление. В теоретическом отношении к природе а) первой стороной является то, что мы отходим (zunicktreten) от явлений природы, оставляем их в неприкосновенности и ориентируемся по ним. Мы при этом начинаем с чувственных сведений о природе. Однако если бы физика основывалась лишь на восприятиях и восприятия были не чем иным, как свидетельством наших чувств, то работа физики состояла бы лишь в осматривании, прислушивании, обнюхивании и т.д., и животные, таким образом, были бы также физиками. В действительности, однако, видит, слышит и т. д. дух, мыслящее существо. Если мы только что сказали, что в теоретическом отношении мы отпускаем вещи на свободу, то это лишь отчасти относится к внешним чувствам, так как последние сами являются отчасти теоретическими, а отчасти практическими (§ 358) 20. Лишь представление, интеллект (die Intelligenz) характеризуются этим свободным отношением к вещам. Мы, правда, можем также и их рассматривать с точки зрения того отношения к природе, согласно которому все в ней есть лишь средство, но тогда познание есть также лишь средство, а не самоцель. В) Второй стороной нашего теоретического отношения к предметам природы является то, что они получают для нас определение всеобщности, или, иначе говоря, то, что мы их превращаем в нечто всеобщее. Чем больше возрастает доля мышления в представлении, тем более исчезает природность, единичность и непосредственность вещей; благодаря вторжению мысли скудеет богатство бесконечно многообразной природы, ее вёсны никнут и игра ее красок тускнеет. Живая деятельность природы смолкает в тиши мысли. Ее обдающая нас теплом полнота, организующаяся в тысячах привлекательных и чудесных образований, превращается в сухие формы и безобразные (gestaltlosen) всеобщности, подобные тусклому северному туману. у) Эти два определения противоположны двум определениям практического отношения к природе. Но мало того, что существует противоречие между теоретическим и практическим отношением к природе, - оказывается, кроме того, что теоретическое отношение к природе противоречиво внутри самого себя, так как оно, по-видимому, непосредственно приводит к противоположности того, чего оно хочет достигнуть. А именно: мы стремимся познать природу, которая действительно существует, а не то, что не существует. Но вместо того чтобы оставить ее такой, какова она есть, и брать ее такой, какова она поистине, вместо того чтобы воспринимать ее, мы делаем нечто совершенно другое. Мысля предметы, мы тем самым превращаем их в нечто всеобщее; вещи же в действительности единичны, и льва вообще не существует. Мы превращаем их в нечто субъективное, в нечто, произведенное нами, свойственное нам, и именно свойственное нам как людям, ибо предметы природы не мыслят и не являются представлениями или мыслями. Это превращение (Verkehrung) получается благодаря вышеуказанному второму определению мышления. Может даже показаться, что наше предприятие становится для нас невыполнимым с самого начала. Теоретическое отношение к предмету начинает с подавления вожделений, оно бескорыстно и предоставляет предметам свободу действия и существования. Став на эту позицию, мы устанавливаем тотчас наличие объекта и субъекта, их раздельность, наличие посюстороннего и потустороннего. Нашим же намерением являлось, наоборот, постичь природу, охватить ее, усвоить ее себе; мы стремились к тому, чтобы она перестала быть для нас чем-то чуждым, потусторонним. Здесь, следовательно, возникает затруднение, а именно спрашивается: каким образом мы, субъекты, приходим к объектам? Если же мы разрешим себе перескочить пропасть, отделяющую нас от объектов,а мы действительно поддаемся этому искушению, - то в результате окажется, что мы мыслим эту природу: мы превращаем ее, являющуюся чем-то другим, чем мы, в нечто иное, чем она. Эти два теоретических отношения противоречат друг другу также и непосредственно: мы превращаем вещи во всеобщие вещи, или, иначе говоря, мы присваиваем их, и, однако, мы предполагаем, что они как предметы существуют свободно и самостоятельно. Вот, следовательно, вопрос, который возникает относительно природы познания; этот вопрос принадлежит делу философии.

Но философия природы находится в том неблагоприятном положении, что она должна доказать свое наличное бытие; чтобы оправдать ее, мы должны свести ее к уже известному нам. Мы здесь должны остановиться на своеобразном способе разрешения противоречия между субъективным и объективным, который простейшим образом устраняет трудности. Этот способ нам знаком отчасти из области наук, отчасти из области религии, которая, правда, относит это разрешение противоречия к прошлому. А именно: соединение этих двух определений является с этой точки зрения тем, что называется первоначальным состоянием невинности, в котором дух тождествен с природой и духовное око пребывает непосредственно в центре последней; точка же зрения сознания, в которой дух оторван от природы, есть состояние грехопадения по отношению к вечному божественному единству. Это последнее изображается как некое изначальное созерцание, как разум, который одновременно есть фантазия, т. е. разум, образующий чувственные образы и, следовательно, сообщающий этим чувственным образам характер разумности. Этот созерцающий разум является божественным разумом, так как мы имеем право сказать, что бог есть то, в чем дух и природа пребывают в единстве, в чем интеллект обладает одновременно бытием и образом (Gestalt) 21. Эксцентричные высказывания прежней философии природы 22 имеют отчасти своим источником именно это представление, ибо она была убеждена в том, что, хотя теперешние люди уже больше не находятся в этом райском состоянии, все же еще существуют родившиеся в рубашке счастливчики, которым бог сообщает во сне истинное знание и науку. Или же она была убеждена, что каждый человек, даже не будучи таким счастливчиком, все же может при помощи веры в известные моменты приходить в такое состояние, в котором ему само собой непосредственно открывается внутренняя сущность природы, если только он даст волю внезапному озарению, т.е. даст волю своей фантазии пророчески изрекать истину. Это состояние переполненности, источник которого неизвестен, рассматривалось вообще как завершение научной способности. К этому некоторые прибавляют, что такое состояние совершеннейшего знания предшествовало нынешней истории Вселенной и что нам после отпадения от этого единства в мифах, в традиции еще остались некоторые обломки и слабые отблески этого духовного озарения, от них взяло начало дальнейшее религиозное образование человеческого рода и они же послужили исходной точкой всего научного познания. Если бы истина давалась сознанию так легко, если бы было достаточно сесть на треножник и вещать, то работа мышления была бы, бесспорно, совершенно излишней.

Чтобы кратко указать, в чем состоит неудовлетворительность такого представления, мы должны прежде всего согласиться с тем, что в этом представлении есть нечто возвышенное, нечто такое, что с первого взгляда очень располагает в его пользу. Но это единство интеллекта и созерцания, в-себе-бытия духа и его отношения к внешнему миру должно быть не началом, а конечной целью, не непосредственным, а произведенным единством. Природное единство мышления и созерцания есть то единство, которое мы находим у ребенка, у животного, это - единство, которое в лучшем случае можно назвать чувством, но не духовностью. Но человек должен был вкусить от древа познания добра и зла, должен был пройти через работу и деятельность мысли, чтобы, восторжествовав над этой его оторванностью от природы, быть тем, что он есть. То непосредственное единство, о котором мы говорили выше 23, есть, таким образом, лишь абстрактное единство, в себе сущая, а не действительная истина; не только содержание должно быть истинным, но также и форма. Разрешение раздвоенности (des Zweispalts) должно носить такой характер, чтобы формой этого разрешения была знающая идея, и моменты этого разрешения должны быть обнаружены в самом сознании. При этом не следует уходить в пустую абстракцию, искать спасения в отсутствии знания, а, наоборот, сознание должно сохранить себя тем, что мы будем опровергать предположения, благодаря которым возникло противоречие, с помощью того же обычного сознания 24. Затруднение, т.е. одностороннее предположение теоретического сознания, что предметы по отношению к нам обладают прочностью и непроницаемостью, непосредственно опровергается нашим практическим отношением к этим предметам, в котором содержится абсолютно идеалистическая вера, что единичные вещи в себе суть ничто. Недостаток вожделения в его отношении к вещам состоит не в том, что оно относится к вещам слишком реалистически, а в том, что оно относится к вещам слишком идеалистически. Подлинный философский идеализм состоит не в чем ином, как в следующем утверждении: истина вещей заключается в том, что предметы как непосредственно единичные, т.е. чувственные предметы, суть лишь видимость, явление. По поводу одной свирепствующей в наше время, как эпидемия, метафизической доктрины 25, согласно которой мы потому не познаем вещей, что они абсолютно недоступны (fest) нам, можно было бы сказать, что даже животные не так глупы, как эта метафизика, ибо они набрасываются на чувственные предметы, схватывают их и пожирают. Этот взгляд на чувственные предметы содержится также и во второй стороне теоретического отношения к природе, в том именно, что мы мыслим предметы природы. Разумеется, интеллект осваивается с предметами не в их чувственном существовании, но благодаря тому, что он их мыслит, вбирает их содержание в себя и, прибавляя, так сказать, форму всеобщности к практической идеальности предметов, которая для себя есть только отрицательность, сообщает отрицательному качеству единичности утвердительное определение. Это всеобщее в вещах не есть нечто субъективное, принадлежащее исключительно нам, а в качестве ноумена, противопоставленного преходящему феномену, представляет собой истинное, объективное, действительное в самих вещах, подобно тому как платоновские идеи существуют в единичных вещах как их субстанциальные роды, а не где-либо вдали от этих вещей. Только тогда, когда мы учиняем насилие над Протеем, т.е. когда мы не заботимся о чувственном явлении, он отказывается сказать нам истину. Слова, начертанные на покрывале Изиды 26: <Я то, что было, есть и будет; никто из смертных не приподымал моего покрывала>, - исчезают перед могуществом мысли. <Природа, - справедливо говорит поэтому Гаманн, - есть древнееврейское слово, изображенное одними согласными, к которым мы в уме должны присоединить точки, изображающие гласные> 27.

Если эмпирическое естествознание подобно философии природы пользуется категорией всеобщности, то оно все же часто колеблется, приписывать этому всеобщему объективное или субъективное значение. Часто нам приходится слышать, что эти классы и порядки устанавливаются только для целей познания. Это колебание сказывается далее еще и во взгляде, что признаки предметов мы ищем не потому, что они представляют собой существенные объективные определения вещей, а лишь в целях нашего удобства, так как по этим признакам мы легко распознаем вещи. Если бы признаки не были чем-то большим, то можно было бы, например, сказать, что признаком человека служит мочка уха, которой никакое другое животное не обладает. Но здесь мы сразу чувствуем, что такого определения недостаточно для познания существенного в человеке. Однако, если всеобщее определяют как закон, силу,материю,то это не значит,что оно признается внешней формой и субъективным содержанием, а это значит, что законам приписывают объективную действительность, что силы имманентны, что материя составляет подлинную природу самой вещи. Нечто сходное готовы признать относительно родов, так, например, соглашаются с тем, что роды представляют собой не только совокупность сходных признаков, созданную нами абстракцию, что они обладают не только общими признаками, а являются подлинной внутренней сущностью самих предметов; и точно так же порядки служат нетолько для облегчения нам обзора животных, но представляют собой ступени лестницы самой природы. Признаки также признаются за всеобщее, субстанциальное рода. Сама физика рассматривает эти всеобщности как свое торжество, можно даже сказать, что она, к сожалению, слишком далеко заходит в этих обобщениях. Современную философию любят называть философией тождества; это название можно было бы с гораздо большим правом дать той физике, которая только и делает, что игнорирует определенности 28. Так, например, современная электрохимия рассматривает магнетизм, электричество и химизм как нечто совершенно тождественное. Недостаток этой физики состоит именно в том, что она слишком щедро оперирует тождественным; но тождество есть основная категория рассудка.

Философия природы подхватывает материал, изготовленный физикой на основании опыта, в том пункте, до которого довела его физика, и в свою очередь преобразовывает его дальше, но уже без того, чтобы класть в основание опыт как последнее подтверждение. Физика, таким образом, должна помогать философии, подготовлять для нее материал, с тем чтобы философия перевела на язык понятия полученное ею от физики рассудочное всеобщее, показала, каким образом это последнее происходит из понятия как некое в самом себе необходимое целое. Философский способ изложения не есть дело произвола, капризное желание пройтись для разнообразия разочек на голове после того, как долго ходили на ногах, или разочек увидеть свое повседневное лицо раскрашенным. Она делает дальнейший шаг потому, что способ действия с понятием, употребляемый в физике, неудовлетворителен.

Точнее говоря, различие между философией природы и физикой состоит в характере той метафизики, которой они пользуются. Ибо метафизика есть не что иное, как совокупность всеобщих определений мышления, как бы та алмазная сеть, в которую мы вводим любой материал и только этим делаем его понятным. Каждое образованное сознание обладает своей метафизикой, тем инстинктивным мышлением, той абсолютной силой в нас, которой мы можем овладеть лишь в том случае, если мы сделаем саму ее предметом нашего познания. Философия как философия располагает вообще другими категориями, чем обычное сознание; все различие между различными уровнями образования сводится к различию употребляемых категорий. Все перевороты как в науках, так и во всемирной истории происходят оттого, что дух в своем стремлении понять и услышать себя, обладать собой менял свои категории и тем постигал себя подлиннее, глубже, интимнее и достигал большего единства с собой. Неудовлетворительность физических определений мышления можно свести к двум теснейшим образом связанным между собой пунктам: а) во-первых, всеобщее в физике абстрактно или, иначе говоря, лишь формально; это всеобщее имеет свое определение не в самом себе и не переходит к особенности; в) во-вторых, вследствие этого особенное содержание находится в физике вне всеобщего и, следовательно, раздроблено, расщеплено, разрознено, разбросано, не имеет в самом себе необходимой связи и именно поэтому носит лишь конечный характер. Если, например, перед нами цветок, то рассудок замечает его отдельные разрозненные качества; химия разрывает цветок и анализирует его. Мы различаем, таким образом, цвет, форму листьев, лимонную кислоту, эфирное масло, углерод, водород и т.д., а затем мы говорим, что цветок состоит из всех этих частей.

Анализом природы, как на смех,

Гордится химия, но полон ли успех?

Разбит у ней на части весь предмет,

К несчастью, в нем духовной связи нет


Так говорит Гёте. Но дух не может остановиться на такой рассудочной рефлексии, и у него имеются два пути, чтобы пойти дальше нее. а) Непредубежденный, свободный ум, созерцая с живым интересом природу, как это мы часто встречаем у Гёте, ощущает в ней жизнь и всеобщую связь. Он чувствует во Вселенной некое органическое, полное и разумное целое. И точно так же он ощущает в отдельных живых существах существующее в них самих тесное внутреннее единство. Но ведь если мы совокупим все вышеуказанные ингредиенты цветка, то у нас все же не получится цветка. Вот почему прежняя философия природы призывала обратно созерцание и ставила его выше рефлексии 30. Но это было уклонением от истинного пути, потому что нельзя философствовать исходя из созерцания; в) созерцаемое должно также и мыслиться, вышеуказанные разрозненные куски мы должны посредством мысли привести обратно к простой всеобщности. Это мыслимое единство есть понятие, которое обладает определенными различиями, но обладает ими как некое движущееся в самом себе единство. Философская всеобщность не относится безразлично к определенным содержаниям, она представляет собой саму себя наполняющую всеобщность, которая в своей алмазной сети тождества содержит в себе одновременно различие. Истинно бесконечное есть единство самого себя и конечного, и такое единство и есть категория, лежащая в основании философии, а следовательно, и философии природы. Если роды и силы составляют внутреннюю сторону природы и по сравнению с этим всеобщим внешнее и единичное является преходящим, то все же мы требуем в качестве третьей ступени еще и внутреннее внутреннего (das Innere des Innern), а это, согласно предыдущему, и есть единство всеобщего и особенного.

Нам в глубь не суждено

Природы проникать,

Счастлив, кому дано

Хоть скорлупу узнать.

За этими словами

Виднеется глупец,

Но я с друзьями

Не верю им вконец.

Куда мы ни пойдем,

Везде мы глубь найдем.

Все это повторяют

Уж лет под шестьдесят

И тем меня терзают.

Я говорю тебе стократ;

Охотно все дает она;

В природе нет зерна,

И никакою

Оно не скрыто скорлупою.

Подумай лучше ты, что мысль твоя:

Зерно или скорлупа?

С постижением этой наивнутреннейшей сущности природы односторонность как теоретического, так и практического отношения к ней снимается и вместе с тем удовлетворяются требования обоих определений. Первое содержит всеобщность без определенности, второе - единичность без всеобщности. Постигающее в понятиях познание представляет собой средний член, в котором всеобщность не остается неким посюсторонним во мне, противолежащим единичности предметов, а, относясь отрицательно к вещам и ассимилируя их в себе, оно находит в них также и единичность и дает вещам волю, предоставляет им свободно определяться в самих себе. Постигающее в понятиях познание есть, таким образом, единство теоретического и практического отношения: отрицание единичности как отрицание отрицания есть утвердительная всеобщность, которая сообщает частным определениям устойчивое существование, ибо подлинная единичность есть вместе с тем всеобщность в самой себе.

Переходя к рассмотрению возражений, которые могут быть выдвинуты против этой точки зрения, мы должны сказать, что первым возможным возражением является вопрос: каким образом всеобщее приходит к самоопределению? Каким образом бесконечное выходит из себя, чтобы прийти к конечному? В конкретной форме вопрос получает следующую формулировку: каким образом бог пришел к тому, чтобы сотворить мир? Часто, правда, мы встречаемся с представлением, будто бог есть некий субъект, некая для себя сущая действительность, пребывающая далеко от мира. Но на самом деле такая абстрактная бесконечность, такая всеобщность, находящаяся вне особенного, сама представляла бы собой лишь одну сторону, а тем самым некое особенное, конечное. В том-то и сказывается несознательность рассудка (die BewuBtlosigkeit), что он упраздняет как раз то определение, которое он сам устанавливает, и делает, следовательно, нечто противоположное тому, что он хочет сделать. Он хочет отделить особенное от всеобщего, но именно благодаря этому особенное введено во всеобщее, и, следовательно, действительно существующим оказывается единство всеобщего и особенного. Бог открывается нам двояким образом: как природа и как дух. Оба этих лика суть его храмы, которые он наполняет и в которых он присутствует. Бог как абстракция не есть истинный бог, истинным богом он является лишь как живой процесс полагания своего другого - мира; этот мир, постигаемый в божественной форме, есть сын божий, и лишь в единстве со своим иным, лишь в духе бог есть субъект. В том-то и состоит назначение и цель философии природы, чтобы дух обрел в ней свою собственную сущность, т.е. обрел в природе понятие как свое подобие. Таким образом, изучение природы есть освобождение духа в ней, ибо он возникает (wird) в ней, поскольку он в ней соотносится не с неким иным, а с самим собой. Это изучение есть вместе с тем и освобождение природы. В себе она всегда есть разум, но лишь через дух разум как таковой вступает в ней в существование. Дух подобно Адаму, когда он увидел Еву, достоверно узнаёт и провозглашает: <Это кость от моей кости и плоть от моей плоти> 32. Природа - невеста, с которой сочетается дух. Но является ли это убеждение не только твердым, но и истинным? Так как внутреннее природы составляет не что иное, как всеобщее, то, когда мы мыслим, в этом внутреннем природы мы находимся у самих себя. Если истина в субъективном смысле означает соответствие представления с его предметом, то истиной в объективном смысле является согласие объекта, вещи (der Sache) с самой собой, соответствие реальности вещи понятию. <Я> в его сущности представляет собой равное самому себе, всепроникающее понятие, которое есть возвращающееся в себя всеобщее, так как оно, это понятие, господствует над особенными различиями. Это понятие есть вместе с тем истинная идея, божественная идея Вселенной, и лишь она одна представляет собой действительность. Таким образом, только бог есть истина, только бог есть бессмертное живое, как говорил Платон, душа и тело которого слиты в природе воедино(ineinsgenaturtsein).Почемубогопределилсамсебясотворитьприроду?-вотпервыйвопрос,встающийздесьпереднами.

КритикаГегеляhttp://iph.ras.ru/elib/3168.html


referatrdx.nugaspb.ru
  • Карта сайта