На пути к берегу Стаи четвероруких – Новое течение воды – Почему не чувствуется прилив? – Лес вместо берега – Мыс Пресмыкающегося – Харберт завидует Гедеону Спилету – Стрельба. 4 страница

Не имея спешных работ вне дома, колонисты воспользовались дурной погодой, чтобы кое-чем заняться внутри Гранитного Дворца, обстановка которого с каждым днем улучшалась и пополнялась. Инженер установил токарный станок и выточил несколько предметов, нужных для хозяйства и для одежды, – в частности пуговицы, отсутствие которых очень сильно ощущалось. Для ружей, содержащихся в исключительной чистоте, была устроена специальная стойка; этажерки и шкафы не оставляли желать лучшего. Колонисты неустанно пилили, строгали, подпиливали и точили В течение всего периода дождей только и слышались скрип инструментов и жужжанье станка, которые отвечали раскатам грома Дядюшка Юп не был забыт. Он занимал отдельную комнату возле главного склада – нечто вроде каюты с койкой, на которой была постлана мягкая постель, и чувствовал себя там превосходно – Этот молодец Юп никогда ничего не требует, никогда не дает глупых ответов, – часто повторял Пенкроф. – Какой это прекрасный слуга, Наб, какой слуга!

– Мой воспитанник! – говорил Наб. – Скоро он будет не хуже меня.

– Нет, лучше, со смехом возражал моряк Ведь ты, Наб, все-таки говоришь, а он – нет!

Излишне объяснять, что Юп теперь был вполне в курсе своих обязанностей. Он выколачивал платье, поворачивал вертел, подавал к столу, складывал дрова и, к величайшему восхищению Пенкрофа, никогда не ложился спать, не укутав предварительно моряка одеялом.

Здоровье членов колонии, двуногих, двуруких, четвероногих и четвероруких, не оставляло желать лучшего. Благодаря жизни на воздухе, в здоровом климате умеренного пояса и усиленной работе головой и руками они могли не бояться никаких болезней.

И действительно, все чувствовали себя превосходно. Харберт за этот год вырос на два дюйма. Его внешность становилась все более мужественной, и он обещал сделаться мужчиной, одинаково совершенным в физическом и умственном отношении. Юноша пользовался всяким случаем, чтобы учиться Он читал книги, найденные в ящике, и, помимо практических уроков, которые ему давала жизнь, находил в инженере и в журналисте прекрасных наставников в науках и языках; а те охотно делились с ним своими знаниями.

Инженеру очень хотелось передать Харберту все, что он знал, наставлять его и примером и словом. Харберт широко пользовался уроками своего учителя.

«Если я умру, – думал Сайрес Смит, – именно он заменит меня».

Около 9 марта буря прекратилась, но небо было покрыто тучами в течение всего месяца. Атмосфера, возмущенная электрическими разрядами, не могла успокоиться, и почти все время шли дожди и стоял туман. Только три или четыре дня была ясная погода, благоприятная для всевозможных экскурсий.

В это время самка-онагга родила детеныша, тоже женского пола, который пришелся очень кстати. Население кораля, в частности стадо муфлонов, тоже умножилось: в сараях уже блеяло несколько ягнят, что доставило Набу и Харберту большую радость. У каждого из них был свой любимец среди новорожденных. Была сделана попытка приручить пеккари, и она вполне удалась. Возле птичьего двора построили несколько сараев, в которых вскоре появились поросята, весьма склонные к накоплению жира, благодаря стараниям Наба-Дядюшка Юп, которому поручили носить им пищу, помои, кухонные объедки и т. п., добросовестно исполнял свое дело. Правда, иногда он шутил со своими маленькими пансионерами и таскал их за хвост, но делал это любя, а не по злобе. Маленькие закрученные хвостики очень его забавляли, а ведь Юп по развитию напоминал ребенка.

В один из мартовских дней Пенкроф, разговаривая с Сайресом Смитом, напомнил ему об одном обещании, которое инженер еще не успел исполнить.

– Вы как-то говорили про аппарат, который избавит нас от нужды в длинных лестницах, мистер Сайрес, – сказал моряк. – Вы его когда-нибудь установите?

– Вы имеете в виду подъемник? – спросил инженер.

– Хотите, назовем его подъемником, – ответил моряк. – Дело не в названии, лишь бы он доставлял нас, не утомляя, в наше жилище.

– Ничего нет легче, Пенкроф. Но будет ли от этого польза?

– Конечно, мистер Сайрес Теперь, когда у нас есть все необходимое, подумаем об удобствах. Для людей это будет, если хотите, и роскошь, но для вещей подъемник необходим. Не очень-то удобно карабкаться по длинной лестнице с тяжелым грузом на плечах.

– Ну что же, Пенкроф, мы попробуем удовлетворить вас.

– Но у вас же нет никакой машины?

– Мы ее построим.

– Паровую машину?

– Нет, водяную.

Действительно, инженер ведь имел в своем распоряжении естественную силу, чтобы управлять машиной; использовать эту силу не представляло большого труда Для этого достаточно было увеличить выход воды через небольшой рукав озера, поставлявший воду в Гранитный Дворец. Отверстие в камнях и траве на верхнем конце водостока было расширено, и в коридоре образовался высокий водопад Излишек воды уходил через внутренний колодец. Под водопадом инженер установил цилиндр с лопастями, который был соединен с колесом, обмотанным крепким канатом; к канату была привязана ивовая корзина Посредством длинной веревки, доходившей до земли, позволявшей включать и выключать гидравлический мотор, можно было подняться в корзине до самых дверей Гранитного Дворца 17 марта подъемник был первый раз пущен в ход, к всеобщему удовольствию Отныне все тяжести: дрова, уголь, припасы, да и сами колонисты поднимались при помощи этой столь простой машины, заменявшей лестницу, о которой никто не жалел. Нововведение особенно обрадовало Топа, который не обладал и не мог обладать проворством Юпа, чтобы карабкаться по ступенькам Нередко он поднимался в Гранитный Дворец на спине Наба или самого орангутанга.

Около этого же времени Сайрес Смит попытался изготовить стекло. Для этого прежде всего требовалось приспособить к новым потребностям гончарную печь. Дело оказалось довольно трудным; но наконец, после нескольких неудачных попыток, удалось оборудовать маленький стеклянный цех. Гедеон Спилет и Харберт, настоящие помощники инженера, несколько дней не выходили оттуда.

Что касается веществ, входящих в состав стекла, то это песок, мел и сода (углекислая или сернокислая) Песок можно было найти на берегу, мел добывался из известняка, сода – из водорослей, серная кислота – из железняка, а уголь для нагревания печи до нужной температуры – прямо из земли Итак, Сайрес Смит имел в своем распоряжении все необходимое, чтобы действовать. Труднее всего оказалось изготовить «трость» стеклодува, то есть железную трубку в пять-шесть футов длиной, которой набирают расплавленную массу. Но Пенкроф сумел в конце концов изготовить такую трость из длинной тонкой полосы железа, свернутой, как дуло ружья, и скоро она была готова к употреблению 28 марта печь сильно раскалили Массу, состоявшую из ста частей песка, тридцати пяти частей мела и сорока частей сернокислой соды, смешанной с двумя-тремя частями угольного порошка, наложили в тигли из огне упорной глины Когда под влиянием жара она расплавилась до жидкого или, скорее, тестообразного состояния, Сайрес Смит «набрал» тростью некоторое количество этого теста и несколько раз повернул его на предварительно приготовленной железной пластинке, чтобы придать ему форму, удобную для дутья. Затем он передал трость Харберту и предложил ему подуть через другой конец.

– Так же, как выдувают мыльные пузыри? – спросил юноша – Совершенно так же, – ответил инженер Харберт, надув щеки, начал с таким усердием дуть в трубку, не забывая все время ее поворачивать, что расширил дыханием стекловидную массу. К первой порции добавили еще массы, и вскоре образовался пузырь диаметром в один фут. Тогда Сайрес Смит взял у Харберта трубку и, заставляя ее качаться, как маятник, постепенно удлинил расплавленный пузырь, придав ему форму конусообразного цилиндра.

В результате выдувания получился стеклянный цилиндр с двумя полукруглыми шишками на концах, которые легко было отделить с помощью острого куска железа, смоченного в холодной воде. Таким же способом цилиндр был разрезан вдоль, после чего его размягчили вторичным нагреванием, растянули на доске и выровняли скалкой Первое стекло было готово. Достаточно было повторить эту операцию пятьдесят раз, чтобы получить пятьдесят стекол. Окна в Гранитном Дворце вскоре украсились прозрачными стеклами, быть может, не слишком белыми, но пропускавшими достаточно света.

Что же касается посуды – стаканов и бутылок, то приготовить их было уже пустяком. Их брали готовыми прямо со стеклодувной трости. Пенкроф тоже просил разрешения подуть; это доставляло ему большое удовольствие, но он дул с такой силой, что его изделия принимали самые забавные формы, вызывающие его восхищение.

Во время одной из экспедиций было открыто новое дерево, благодаря которому пищевые запасы колонистов пополнились еще больше.

Однажды Сайрес Смит и Харберт во время охоты углубились в лес Дальнего Запада, на левом берегу реки Благодарности. Юноша всегда задавал инженеру множество вопросов, на которые тот с удовольствием отвечал. Но охота, как всякое земное дело, требует внимания, и охотника, который не проявляет достаточного усердия, ожидает неудача. Между тем Сайрес Смит не был охотником, а Харберт в этот день больше говорил о химии и физике. Поэтому множество кенгуру, диких свиней и агути, которых очень легко было уложить, избежали в этот день смерти от руки юноши. Становилось поздно, и наши охотники рисковали вернуться с пустыми руками, когда Харберт внезапно остановился и радостно вскричал:

– Мистер Сайрес, видите ли вы это дерево? Дерево, на которое он указывал, больше походило на куст, так как оно состояло из ствола, одетого губчатой корой, и листьев, усеянных маленькими прожилками.

– Что же это за дерево, похожее на маленькую пальму? – спросил Сайрес Смит.

– Это cucas revoluta; его изображение есть в нашем естественно-историческом словаре.

– Но я не вижу на этом дереве плодов.

– Их и нет, мистер Сайрес, – отвечал Харберт, – но зато в его стволе есть мука, которую природа поставляет нам в готовом виде.

– Так, значит, это хлебное дерево?

– Да, хлебное дерево.

– В таком случае, мой мальчик, это драгоценная находка, тем более что наш урожай еще не собран За работу, и дай Бог, чтобы ты не ошибся!

Но Харберт не ошибся Он разломил один из стеблей, который состоял из железистой ткани и мучнистой сердцевины, пронизанной волокнистыми связками, которые разделялись концентрическими кольцами из таких же волокон Этот крахмал был пропитан слизистым соком Он имел неприятный вкус, но его легко было удалить выжиманием.

Эта мучнистая масса представляла собой настоящую муку прекрасного качества и очень питательную.

Сайрес Смит и Харберт, тщательно изучив часть леса Дальнего Запада, где росли эти деревья, поставили опознавательные знаки и вернулись в Гранитный Дворец, где поделились своим открытием.

На следующий же день колонисты отправились на сбор Пенкроф, все более и более восторгавшийся островом, говорил инженеру:

– Мистер Сайрес, как вы думаете, существуют ли острова для потерпевших крушение?

– Что вы хотите этим сказать, Пенкроф?

Я хочу сказать, – острова, которые созданы специально для того, чтобы около них было удобно терпеть крушение и чтобы бедняги вроде нас могли легко выйти из всякого затруднения.

– Возможно, что такие острова и существуют, – улыбаясь, сказал инженер.

– Это несомненно, сударь, – сказал Пенкроф – И еще более несомненно, что остров Линкольна один из таких островов Колонисты вернулись в Гранитный Дворец с большим запасом стеблей хлебного дерева Инженер установил пресс для отжатия слизистого сока, пропитавшего крахмал, и получил порядочно муки, которая превратилась в руках Наба в пирожные и пудинги Это был, правда, не настоящий пшеничный хлеб, но нечто очень похожее.

В этот период онагги, овцы и козы из кораля ежедневно давали молоко, необходимое колонии. Повозка, или, вернее сказать, легкая тележка, пришедшая ей на смену, совершала частые поездки в кораль. Когда наступала очередь Пенкрофа ехать, он брал с собой Юпа и заставлял его править. Юп умно справлялся со своими обязанностями, весело щелкая бичом.

Итак, все процветало в корале и в Гранитном Дворце, и поистине колонистам не на что было жаловаться, кроме оторванности от родины. Они так привыкли к новой жизни и до такой степени освоились на острове, что не без сожаления покинули бы эту гостеприимную землю. И все-таки, если бы какое-нибудь судно неожиданно показалось в виду острова, колонисты стали бы ему сигнализировать, привлекая его внимание, и… уехали бы! Пока же они жили счастливой жизнью и скорее опасались, чем желали, чтобы какое-либо событие прервало ее.

Но кто может похвалиться тем, что он закрепил за собой счастье и может не бояться превратностей?

Как бы "то ни было, остров Линкольна, на котором они жили уже больше года, часто служил темой их бесед, и однажды были произнесены слова, которые должны были иметь в будущем значительные последствия.

Было 1 апреля – пасхальное воскресенье. Сайрес Смит и его друзья решили ознаменовать праздник отдыхом. День был прекрасный, такой, какие бывают в октябре в Северном полушарии. После обеда, к вечеру, все колонисты сидели под навесом на краю плато Дальнего Вида, наблюдая наступление сумерек.

Разговор шел об острове и его уединенном положении в Тихом океане. Гедеон Спилет сказал:

– Дорогой Сайрес, с тех пор как вы нашли в ящике секстант, приходилось ли вам заново определять местонахождение нашего острова?

– Нет, – ответил инженер.

– Быть может, следовало бы это сделать с помощью нового инструмента. Ведь он более совершенен, чем тот, которым вы пользовались.

– К чему это? – сказал Пенкроф. – Остров чувствует себя хорошо там, где он есть.

– Несомненно, – продолжал Гедеон Спилет, но возможно, что несовершенство приборов повредило точности наблюдения, и если это легко проверить…

– Вы совершенно правы, дорогой Спилет, – ответил инженер.

– Я должен был произвести эту проверку раньше. Впрочем, если я даже и совершил ошибку, она не должна превысить пяти градусов широты или долготы.

– Кто знает… – продолжал журналист. – Быть может, мы находимся гораздо ближе, чем предполагаем, к обитаемой земле.

– Завтра мы это узнаем, – сказал Сайрес Смит. – Не будь я так занят и лишен досуга, это было бы нам уже известно.

– Вот еще! – воскликнул Пенкроф. – Мистер Сайрес слишком хороший наблюдатель, чтобы ошибиться. Если только наш остров не сдвинулся с места, то он там, где его установил наш начальник. – Увидим…

На следующий день с помощью секстанта инженер произвел нужные наблюдения, чтобы проверить полученные прежде координаты. Вот каковы были результаты его вычислений. Согласно первым наблюдениям, остров Линкольна находился: между 150' и 155' Западной долготы, между 30' и 35' Южной широты.

Второе наблюдение, совершенно точное, дало: 150 30' западной долготы, 34 57' южной широты.

Значит, несмотря на несовершенство своих приборов, Сайрес Смит так искусно произвел расчет, что погрешность не превышала 5+.

– Кроме секстанта, – сказал Гедеон Спилет, – у нас ведь есть еще и атлас. Посмотрим теперь, мой дорогой Сайрес, в каком месте Тихого океана находится остров Линкольна.

Харберт принес атлас, который, как мы уже знаем, был издан во Франции, а следовательно, имел надписи на французском языке. Разложив карту Тихого океана, инженер с циркулем в руке собирался установить местонахождение острова. Вдруг он поднял циркуль и сказал:

– В этой части Тихого океана уже есть остров.

– Остров? – воскликнул Пенкроф.

– Это, наверно, наш остров, – сказал Гедеон Спилет.

– Нет, – продолжал Сайрес Смит, – его координаты 153

Долготы и 37

11' широты Иначе говоря, он находится на 2,5

Западнее и на 2

Южнее острова Линкольна – А что же это за остров? – спросил Харберт.

– Остров Табор – И большой остров?

– Нет, маленький островок, затерявшийся в Тихом океане.

Быть может, никто никогда там не бывал. Ну, так мы побываем! – сказал Пенкроф – Мы?

– Да, мистер Сайрес Мы построим палубное судно, и я берусь управлять им На каком мы расстоянии от этого острова Табор?

– Примерно в ста пятидесяти милях к северо-востоку, – ответил Сайрес Смит – Сто пятьдесят миль? Какие пустяки! – сказал Пенкроф При попутном ветре мы пройдем это расстояние в сорок восемь часов – Но к чему это? – спросил журналист.

– Почем знать! Там увидим!

Тут же решено было построить судно, с расчетом выйти в море в будущем октябре, когда вернется хорошая погода.

Глава 10

Постройка судна – Второй урожаи пшеницы. – Охота на куланов. Новое растение, более приятное, чем полезное – Кит в поле зрения – Гарпун из Вайн-Ярда – Потрошение кита – Оригинальное употребление китового уса – Конец чая – Пенкрофу нечего больше желать.

Когда Пенкроф забивал себе голову какой-либо идеей, он не давал покою ни себе, ни другим, пока не осуществит своего желания Итак, ему хотелось съездить на остров Табор, а так как для этого требовался довольно большой корабль, то такой корабль надо было построить Вот какой план выработал инженер в полном согласии с Пенкрофом.

Судно в киле будет иметь тридцать пять футов длины и девять футов в поперечнике. Если подводная часть получится удачной, судно будет быстроходное. Оно должно сидеть в воде не глубже шести футов; такая осадка вполне достаточна, чтобы корабль не сносило течением. Палуба, по проекту, шла во всю длину судна и имела два люка, которые вели в трюм, разделенный перегородкой на две каюты. По оснастке это был шлюп.

Какое дерево наиболее пригодно для постройки судна? Ясень или ель, которых так много на острове? Предпочтение было оказано ели. Правда, ель немного «щелиста», как говорят плотники, но зато она легко поддается обработке и так же, как ясень, не портится от воды.

Приняв этот план, колонисты решили, что так как хорошая погода установится не раньше, чем через полгода, то постройкой судна займутся только Сайрес Смит и Пенкроф Гедеон Спилет с Харбертом будут по-прежнему охотиться, а Наб и его помощник дядюшка Юп останутся исполнять свои хозяйственные обязанности. Тотчас же были выбраны подходящие деревья: их срубили, разделали, распилили на доски с искусством опытных пильщиков. Спустя неделю в углублении между Трубами и стеной была устроена верфь, и на песке лежал киль в тридцать пять футов длиной с ахтерштевнем на корме и форштевнем на носу.

Сайрес Смит в этой новой работе действовал не вслепую. Он был столь же сведущ в кораблестроении, как почти во всем, и предварительно сделал чертеж судна на бумаге. Ему прекрасно помогал Пенкроф, который несколько лет проработал на верфи в Бруклине и знал ремесло практически. Поэтому все было проделано после точных расчетов и долгих размышлений.

Пенкроф, как понятно всякому, весь горел желанием получше выполнить свое новое задание и не согласился бы бросить его ни на минуту.

Лишь для одного дела удалось вытащить моряка из верфи, да и то только на один день: для сбора нового урожая хлеба. Сбор был произведен 15 апреля и удался так же хорошо, как и в первый раз, дав ожидаемое количество зерна.

– Пять буасо, мистер Сайрес! – объявил Пенкроф, тщательно вымерив свое богатство.

– Пять буасо? – повторил инженер Если считать по сто тридцать тысяч зерен на буасо, это выходит шестьсот пятьдесят тысяч зерен.

– Ну, мы отложим немного про запас, а все остальное посеем, – сказал моряк – Хорошо, Пенкроф, и если следующий урожай будет столь же обилен, у нас останется четыре тысячи буасо. И мы поедим хлеба?

– Да, поедим – Но надо будет построить мельницу.

– Ну и построим Третье хлебное поле было гораздо обширнее двух первых, и тщательно подготовленная земля приняла драгоценный посев. Покончив с этим, Пенкроф вернулся к своей работе.

Между тем Гедеон Спилет с Харбертом охотились в окрестностях Вооруженные карабинами, готовые ко всяким случайностям, они углубились далеко, в не исследованную еще часть леса Дальнего Запада. Это была непроходимая чаща великолепных деревьев, росших в такой тесноте, точно им не хватало места Исследование этих зарослей представляло большие трудности, и журналист никогда не отправлялся в поход без карманного компаса солнце едва пробивалось сквозь густую листву, и охотники могли заблудиться. Дичи в этих местах попадалось, разумеется, меньше, так как животным негде было развернуться. Но все же во второй половине апреля удалось убить двух крупных представителей травоядных Это были куланы, которые уже встречались колонистам на берегу озера; они безрассудно дали себя убить среди ветвей деревьев, где пытались скрыться Шкуры этих животных были принесены в Гранитный Дворец, и их выдубили с помощью серной кислоты, после чего они стали годны к употреблению Во время одной из этих экскурсий было сделано другое открытие, не менее ценное. Этим открытием колония была обязана Гедеону Спилету.

Было 30 апреля. Оба охотника углубились в юго-западную часть леса. Журналист, который шел шагах в пятидесяти впереди Харберта, вышел на просеку, где деревья росли не так часто, позволяя проникать солнечным лучам.

Гедеон Спилет вдруг почувствовал странный запах; он исходил от какого-то растения с прямым цилиндрическим ветвистым стеблем, украшенным цветами, расположенными в виде грозди, с очень маленькими семечками. Журналист сорвал несколько стеблей и вернулся к Харберту.

– Посмотри-ка, что это за растение? – сказал он юноше – А где вы его нашли, мистер Спилет?

– Вон на той полянке. Его там очень много.

– Знаете, мистер Спилет, эта находка даст вам все права на признательность Пенкрофа!

– Неужели это табак?

– Да, может быть, не первого сорта, но все-таки табак.

– Вот-то будет рад наш добрый Пенкроф! Но, надеюсь, он не выкурит его весь и оставит нам хоть что-нибудь – Мне пришла в голову мысль, мистер Спилет, – сказал Харберт. – Давайте не будем ничего говорить Пенкрофу, пока не обработаем эти листья, и в один прекрасный день преподнесем ему набитую трубку.

– Хорошо, Харберт. В этот день нашему достойному другу не останется ничего желать на этом свете.

Журналист и юноша набрали порядочный запас драгоценного растения и вернулись в Гранитный Дворец. Они внесли свою «контрабанду» с такими предосторожностями, словно Пенкроф был самый строгий таможенный досмотрщик.

Сайрес Смит и Наб были посвящены в тайну, но моряк ни о чем не догадывался за все то довольно долгое время, которое потребовалось, чтобы высушить листья, размельчить их и немного прокалить на горячих камнях Все это длилось месяца два, но Пенкроф не замечал манипуляций своих товарищей, так как был занят постройкой корабля и возвращался в Гранитный Дворец только для сна.

Но все же Пенкрофу волей-неволей пришлось еще раз оторваться от своей любимой работы. 1 мая случилось событие, в котором участвовали все колонисты.

Уже несколько дней на море, в двух-трех милях от берега, можно было видеть какое-то громадное животное, плававшее в территориальных водах острова Линкольна. Это был огромных размеров кит, который, по-видимому, принадлежал к южному виду китов, называемых «кайскими».

– Вот хорошо бы было им завладеть! – говорил моряк. – Если бы у нас было подходящее судно и исправный гарпун, я бы сейчас же крикнул: «На кита!» Стоит потрудиться, чтобы его захватить. – Я хотел бы посмотреть, как вы обращаетесь с гарпуном, Пенкроф, – сказал журналист. – Это, должно быть, интересно.

– Действительно, это очень интересное и не совсем безопасное занятие, – подтвердил инженер. Но раз у нас нет возможности захватить этого кита, не стоит о нем думать.

– Удивляюсь, как это кит мог заплыть в такие высокие широты, – сказал журналист.

Отчего же нет, мистер Спилет? – ответил Харберт. – Мы находимся как раз в той части Тихого океана, которую английские и американские китоловы называют «Китовым полем». Именно здесь, между Южной Америкой и Новой Зеландией, чаще всего попадаются киты Южного полушария в большом количестве.

– Совершенно правильно, – поддержал Харберта Пенкроф. Меня скорее удивляет то, что мы не видели китов раньше. Впрочем, если нам все равно не на чем к ним подойти, это не важно.

И Пенкроф вернулся к своей работе, правда, не без досады.

В каждом моряке сидит рыболов, и если удовольствие от рыбной ловли стоит в прямом отношении к величине добычи, то можно себе представить, что чувствует китолов при виде кита.

И ведь дело не только в удовольствии. Нельзя было отрицать, что такая добыча была бы весьма полезной для колонистов: жир, китовый ус могли бы найти самое разнообразное применение.

По– видимому, киту не очень хотелось покидать воды острова.

С плато Дальнего Вида либо из окон Гранитного Дворца Харберт и Гедеон Спилет, когда они не были на охоте, а также Наб, находившийся в своей кухне, могли следить в подзорную трубу за каждым его движением. Кит далеко заплыл в обширную бухту Союза и бороздил ее, быстро двигаясь от мыса Челюстей до мыса Когтя, отталкиваясь своим могучим хвостовым плавником. Опираясь на него, он плавал с большой скоростью, достигавшей временами двенадцати миль в час. Иногда он так близко подплывал к острову, что был совершенно ясно виден Это был действительно южный кит, черный и с головою более плоской, чем у северных китов.

Колонисты видели также, как он выбрасывает из ноздрей на большую высоту облака пара, а может быть, и воды, ибо, как это ни покажется странным, натуралисты-китоловы еще не сговорились на этот счет. Принято думать, что это пар, который внезапно сгущается под действием холодного воздуха и дождем падает вниз. Присутствие морского млекопитающего занимало мысли колонистов. Оно особенно раздражало Пенкрофа и даже не давало ему работать В конце концов, ему хотелось захватить этого кита, как ребенку хочется получить игрушку, которую ему не дают. По ночам он громко бредил китом, и, будь у него возможность напасть на это животное, он, конечно, не раздумывая, бросился бы за ним в погоню. Но то, что не могли сделать колонисты, сделала для них судьба. 3 мая Наб, стоявший у окон кухни, громкими криками возвестил, что кита выбросило на берег острова.

Харберт и Гедеон Спилет, собиравшиеся идти на охоту, побросали ружья Пенкроф выронил топор. Сайрес Смит с Набом присоединились к товарищам, и все быстро направились к тому месту, где лежал кит.

Кит оказался выброшенным во время прилива на сушу возле мыса Находки, в трех милях от Гранитного Дворца. Было очевидно, что ему нелегко будет вернуться в море. Во всяком случае, следовало поторопиться, чтобы, если понадобится, отрезать киту путь к отступлению. Все побежали, захватив с собой пики и рогатки, окованные железом, перешли реку по мосту, спустились по правому берегу и вышли на берег моря Двадцать минут спустя колонисты стояли возле огромного животного, над которым уже летали стаи птиц – Какое чудовище! – вскричал Наб.

Это было верно сказано. На песке лежал южный кит длиной в восемьдесят футов, гигантский представитель своей породы, который должен был весить не меньше ста пятидесяти тысяч фунтов Чудовище, выброшенное на берег, не двигалось и не делало попыток вернуться в море, пока вода стояла еще высоко Неподвижность его скоро объяснилась: когда с наступлением отлива колонисты обошли вокруг животного, они увидели, что оно мертво; в левом боку кита торчал гарпун.

– Значит, в наших краях бывают китоловы, – тотчас же сказал Гедеон Спилет.

– Почему вы так думаете? – спросил моряк.

– Но ведь гарпун все еще торчит в теле кита.

– Ну, это ничего не доказывает, мистер Спилет, – сказал Пенкроф. – Бывали случаи, что киты проплывали тысячи миль с гарпуном в теле, и, если этот кит был ранен в северной части Атлантического океана и приплыл умирать сюда, на юг Тихого океана, это ничуть не удивительно.

– Однако… – сказал Гедеон Спилет, не совсем удовлетворенный объяснением Пенкрофа.

– Все это вполне возможно, – сказал Сайрес Смит. – Но следует осмотреть гарпун. Быть может, китоловы вырезали на нем название своего судна. Это довольно распространенный обычай.

И действительно, Пенкроф, вырвав гарпун из тела кита, прочитал следующую надпись:

Мария Стелла

Вайн-Ярд

– Корабль из Вайн-Ярда! «Мария Стелла» – прекрасное китоловное судно, которое я хорошо знаю. Друзья мои, корабль из Вайн-Ярда, китоловное судно из Вайн Ярда!

Моряк, потрясая гарпуном, с волнением повторял это название, столь близкое его сердцу, название гавани в его родной стране.

И так как трудно было предположить, что «Мария-Стелла» когда-нибудь потребует кита, убитого ее гарпуном, колонисты решили его выпотрошить, пока он не начал разлагаться Хищные птицы, которые уже несколько дней дожидались богатой добычи, хотели безотлагательно вступить во владение ею, так что их при шлось распугать ружейными выстрелами.

Кит оказался самкой: из ее сосков выдоили много молока, которое, по мнению некоторых натуралистов, может сойти за коровье Действительно, китовое молоко не отличается от коровьего ни вкусом, ни цветом.

Пенкроф когда-то служил на китоловном судне и мог руководить потрошением. Эта не совсем приятная операция продолжалась три дня, и ни один из колонистов не пытался уклониться от участия в ней – даже Гедеон Спилет, который, по словам моряка, в конце концов прекрасно освоился с ролью потерпевшего крушение.

Китовый жир сначала нарезали ломтями в два с половиной фута толщины, затем разделили на куски по тысяче фунтов в каждом и вытопили в специально принесенной посуде тут же на месте. Колонистам не хотелось разводить зловоние вблизи плато Дальнего Вида.